Возвращение к себе

Возвращение к себе

Он был не похож на других. Сколько он себя помнил, люди в их деревушке относились к нему как-то странно – кто с опаской, кто со скрытой усмешкой, кто и вовсе старался обойти его стороной. И уж все без исключения избегали встречаться взглядом. Так было всегда, и он привык, поэтому не задумывался: а почему так?

Он и не стремился завоевать чье-то расположение. Он предпочитал уходить в лес, где разговаривал с деревьями и пересвистывался с лесными птицами, или играл в прятки с грибами, или шептался со старым папоротником. Часто он шел к реке – вода завораживала его, и если в нее долго смотреть, можно увидеть чудесные картины: большие города, быстрые повозки, сверкающих оперением птиц или неземной красы цветы.

Когда мальчик подрос, его отдали в деревенскую школу, но там ему было скучно. Его учили каким-то странным вещам – он точно знал, что ему это в жизни не понадобится никогда, и поэтому его внутренняя сущность протестовала и не хотела впускать бесполезные знания. Он пытался рассказать то, что узнал от маленького народца, но его жестоко высмеял учитель, а дети потом долго дразнили. Он понял, что лучше помалкивать и делать вид, что ты такой же, как все. Это у него получалось – у него вообще все получалось. Казалось, что Мир только и ждет, когда он что-то пожелает – чтобы немедленно кинуться выполнять.

Став подростком, он понял, что родители, конечно, любят его, но иногда кидают на него осторожные взгляды, в которых читаются вопрос и тревога. Он ощущал, что родители не понимают, почему он не такой, как все, и тревожатся за его будущее: как он сможет приспособиться к жизни? Что его ждет потом? У него были хорошие, заботливые родители, но он точно знал: открыть им свой внутренний мир – значит навеки поселить в них страх и непонимание. И он ничего не говорил – опять же, старался быть как все.

Чем старше он становился, тем больше чувствовал, что ему тесно в рамках, куда его постоянно загоняли традиции деревенской жизни. Тело его росло, наливалось силой, он чувствовал, как кожа его временами словно бы трещит по швам, и так же трещала черепная коробка – словно в нее вливалось что-то сверх меры.

Но он не хотел ничего такого знать, он твердо говорил себе: я – как все, и Мир послушно вторил ему: «Конечно, ты как все».

А ночью опять шел к холмам, чтобы вдоволь наговориться о дальних странах и послушать причудливые истории и песни маленького народца, и не понять было, где сказка, а где быль, и волшебство присутствовало в каждом слове, в каждом событии. Наверное, если бы он спросил у народца холмов, кто он есть на самом деле, они бы ответили – мудрый это был народец и очень древний, — но он не спрашивал. Может, в глубине души боялся услышать ответ, а может – просто не догадывался.

…Однажды утром, на рассвете, когда край солнца уже высоко поднялся над горизонтом, он возвращался с холмов, все еще переполненный странными историями, лунным светом и мерцанием звезд. Картина, которая открылась ему, когда он вышел на луг, заставила его остановиться и замереть в восторге. На лугу танцевала девушка. Она была в простом белом платье, длинные волосы ее были украшены луговыми цветами, босые ноги, казалось, еле касались земли. Он узнал ее: первая красавица, разбившая не одно сердце своей недоступностью. Она нравилась и ему, но он даже близко не смел подойти – знал, что уж ему-то вообще не светит. Но сейчас она казалась совсем другой, почти родной – он услышал музыку, под которую она танцевала, и сорвался с места, чтобы присоединиться к ней. Но девушка вскрикнула и остановилась, в страхе прижав руки к груди.

— Что ты здесь делаешь? – холодно спросила она, справившись с собой.

— Я шел мимо, — смутился он, — и просто захотел потанцевать вместе. Я думал, вместе веселее…

— Мне и одной неплохо, — проговорила она, глядя ему прямо в глаза. Это его удивило – она не боялась его взгляда, не как другие деревенские.

— Я тоже люблю делать странные вещи, — робко сообщил он.

— Что такого странного я делала? – еще холоднее спросила она. – Всем известно, что танцы на рассвете, на утренней росе, сохраняют молодость и красоту. Вот и все. Ничего странного.

— Извини, — еще больше смешался он. – Я вовсе не хотел тебя обидеть. Я, пожалуй, пойду.

— Подожди, — остановила она его. Она медленно окинула его с ног до головы оценивающим взглядом, а потом неожиданно улыбнулась. – Так и быть, я потанцую с тобой. Но если ты меня на руках отнесешь до реки.

Он прикинул расстояние, поднял ее на руки – и побежал. Его переполняли непонятные чувства, от которых за спиной вырастали невидимые крылья, а тело наливалось невероятной мощью. Он мчался, как неудержимый ветер, и казалось, что он мог бы так мчаться вечно – всю жизнь. Только на берегу реки он остановился, но не спешил разжимать руки. Она смотрела на него удивленно, чуть приоткрыв полные губы, и ничего не говорила. И тогда он наклонился и поцеловал ее в эти приоткрытые губы. Она ответила на поцелуй, но потом быстро освободилась от его объятий, подошла к кромке воды и, наклонившись, омыла зарумянившееся лицо. Казалось, она принимает какое-то решение.

— Не ожидала, — насмешливо сказала она, повернувшись наконец к нему. – Оказывается, ты сильный. А в деревне тебя считают чуть ли не дурачком…

— Ерунда. Я – как все, — недовольно буркнул он.

— Да нет, не как все, — задумчиво глядя на него, проговорила она. – Есть в тебе что-то такое… особенное. Хочешь, вечером пойдем на танцы?

Он обомлел от неожиданности. Такая красавица, недотрога, мечта всех деревенских парней – и выбрала его?

— Ну что ты стоишь, как истукан? – поторопила она его. – Я разрешаю тебе ухаживать за мной, или ты не хочешь?

— Я… я… я сделаю все, чтобы тебе было хорошо, — в волнении сказал он.

— И будешь любить меня всегда? – чуть улыбаясь, спросила красавица.

— Обещаю, — выдохнул он.

Она удовлетворенно кивнула и взяла его за руку.

— Ну что ж, посмотрим, насколько ты хорош… — с сомнением сказала она.

Он готов был сделать все, чтобы развеять эти сомнения, чтобы доказать ей, что он лучше всех, сильнее всех, вернее всех.

Страсть обычно лишает разума, а он, не избалованный вниманием, потерял голову совсем. В деревне о них судачили – но он даже не вслушивался в эти разговоры. Он постоянно думал только о своей красавице, и мысль о ней была чиста, ярка и прекрасна. Он знал, что умеет любить, как никто другой – и это твердое знание придавало ему уверенность, что теперь она не захочет уйти никогда, ни к кому, никуда. Он делал ей дивные ожерелья из лесных ягод, добывал для нее дикий мед, ладил браслеты из причудливых корешков, пел ей песни и сочинял стихи.

— Ты и правда какой-то необыкновенный, — говорила ему красавица, и он верил в то, что действительно необыкновенный.

— Почему ты так часто пропадаешь в лесу? – спрашивала его девушка, и он начинал рассказывать ей о том, как здорово брать Силу у деревьев и играть в догонялки с белками, не замечая, что глаза ее прищуриваются, а взгляд становится все более недоверчивым.

— Ты такой фантазер, — говорила ему она, и непонятно было, одобрение это или осуждение.

Ему хотелось рассказать ей все истории, которые ему были известны, научить ее всему, что знает и умеет сам, открыться перед ней полностью – раскрыть ей душу, впустить ее в свой чудесный мир. Только она одна его понимала и принимала, только она одна была достойна прикоснуться к его сокровенному – к самой его сути.

Ослепленный своей любовью, он не замечал, что и она временами поглядывает на него с недоумением и опаской – как когда-то родители. А его душа пела, и песни эти сливались в многоголосье и слагались в прекрасный гимн Великой Любви.

Но ей так и не суждено было сложиться.

Однажды он решил, что пора познакомить ее с маленьким народцем холмов. Он верил, что она тоже полюбит смешной народец, и они смогут вместе слушать их древние легенды, валяясь на мягкой траве и глядя в звездное небо.

Она неожиданно легко согласилась уйти с ним ночью в холмы. Он понял это как знак доверия и очень обрадовался. В эту ночь они должны были стать еще ближе, и это ожидание наполняло его тихим радостным светом.

На закате они расположились на холме и наблюдали, как солнце плавно опускается за горизонт. Когда погас последний луч, а небо сменило сиреневую нежность сумерек на фиолетовую глубину ночи, на поверхности стали появляться подземные обитатели – маленький народец холмов. Они не торопились подходить – на холмах присутствовал новый человек, и к этому нужно было привыкнуть.

— Ну долго мы еще будем так сидеть? – капризно спросила красавица.

— Пожалуйста, говори потише, — попросил он. – Местные жители не любят шума. Смотри, как они испугались.

— Кто испугался? – непонимающе спросила девушка, оглядываясь по сторонам.

— Ну вот же, вот они! – показал он рукой в сторону своих маленьких приятелей.

— Да нет там никого, — с досадой сказала девушка. – Холм, трава, и все.

— Ну как же ты не видишь? – настаивал он. – Смотри, вот же они! Они маленькие, у них необычные одежды и очень мудрые глаза!

— Только трава и лунные блики, — отрезала красавица. – И перестань заниматься ерундой. Ты говорил, что сегодня случится что-то очень важное, что сделает нас ближе. Ну!

— Что «ну»? – не понял он.

— Так чего ж ты медлишь? – нахмурилась она.

— Я хотел, чтобы ты увидела мою тайную жизнь, — смешался он. – Познакомилась с моими маленькими друзьями… Услышала их дивные песни и странные сказки. Они очень интересные, поверь мне! И ты научилась бы понимать их язык…

— Замолчи! – закричала вдруг красавица, и народец холмов отпрянул, попрятался в свои норки.

— Никогда, никогда больше не смей нести чушь! Нет никакого народца! Есть холмы. Трава. Ночь. Мы есть! И все! А твоей ерунды нет, нет, нет! – она кричала все громче, лицо ее исказилось, кулачки сжались, и вдруг в призрачном свете Луны он понял, что сквозь ее красоту проступает какое-то совсем другой, очень неприятный образ. «Это ее Истинное Лицо», — вдруг догадался он.

— Ты просто ненормальный! – кричала она. – Нельзя жить придуманной жизнью, понял, ты, идиот. Я хочу жить в богатом доме и рожать детей от здорового мужа. А ты… да пошел ты! Иди к своему народцу! Проваливай!

Он в полном оцепенении смотрел на эту беснующуюся ведьму и чувствовал, как с каждым ее словом, с каждым выкриком внутри него что-то закручивается, ворочается и разрастается. Это ощущение захватывало его все больше и больше, и он уже прислушивался не к ней, а к тому, что рождалось внутри. Оно быстро набухало, становилось все больше и распирало его, рвалось наружу.

Вся его жизнь трещала по швам, и сам он трещал по швам, и голова трещала по швам, и все это было по фигу, потому что его Великая Любовь оказалась Великим Обманом, а его красавица – не поняла его. Не разглядела… Не почувствовала.

— Я думала, что ты сильный! Настоящий! А ты – урод, сумасшедший, такой же, как все! – донеслось до него.

Это было уже слишком, через край.

— Неееееет. – раздался над холмами звериный рык. Он одним рывком вскочил на ноги, заставив ее умолкнуть на полуслове.

— Неееееет. – кричал он в черное небо, потрясая руками – она отпрянула и попятилась в ужасе.

— Неееееет. Я не такой, как все! – рычал он, разрывая ворот рубахи, который мешал дышать. И кожа тоже мешала дышать, и она начала трескаться, освобождая грудную клетку.

— Слышишь. Я не такой, как все. – раздирал он лицо криком, и кожа кусками отваливалась, обнажая его Истинное Лицо.

Она побежала вниз по склону холма, спотыкаясь и все время оглядываясь, но ему было уже все равно.

— Я не такой, как все. – кричал он звездам, как будто они могли его услышать. – Я иной. Слышите, вы.

И тут треснуло что-то в его черепной коробке, взорвалось звездопадом, и сознание отключилось.

Очнулся он от протяжной песни и от того, что кто-то гладил его – по голове, по рукам, по обнаженному торсу, и эти поглаживания были дружескими и теплыми.

Он открыл глаза и увидел над собой спокойную мягкость ночного неба, вокруг себя – зеленые холмы, а рядом с собой – маленький народец. Это они пели песню и гладили его. Они казались радостными и взволнованными. Когда он открыл глаза, среди народца пошло движение, и над самым ухом кто-то сказал скрипучим голосом: «С возвращением!».

Он повернул голову и увидел совсем уж древнего жителя холмов. Был он сморщенный и веселый, а в глазах его таилась вековая мудрость. «Эльф», — почему-то подумалось, откуда-то пришло такое знание.

Он с трудом разлепил пересохшие губы и хрипло спросил:

— Вы что, по-нашему заговорили?

— Да нет, это ты по-нашему заговорил, — усмехнулся старый эльф. – Ты вернулся, мы тебе рады.

— Что значит «вернулся»? – с трудом соображая, спросил он.

— Ты сбросил чужую шкуру. Теперь ты Тот, Кто Есть На Самом Деле.

— А кто я есть на самом деле? – наморщил лоб он.

— Ты – Див, вольный дух лесов и полей, — радостно сообщил эльф.

— Я – Див? – удивился он и бросил взгляд на свои руки. Это заставило его вскочить на ноги – народец еле успел брызнуть в стороны. Это были его – и не его руки. И сам он стал чуть не вдвое выше ростом – хотя и раньше был не маленький. А уж грудная клетка раздвинулась точно вдвое. Он ощупал свое лицо – и оно неузнаваемо изменилось. Он не видел себя, но почему-то знал, что теперь он по-настоящему силен и прекрасен.

— Подними голову, посмотри на Млечный Путь, — посоветовал старый эльф.

Он поднял глаза к звездному небу – и словно какая-то заслонка сдвинулась в голове, и туда потоком хлынули знания – о том, кто он, и откуда взялся, и почему совсем малышом оказался у тех, кого считал родителями, и отчего деревенские его побаивались и называли странным…

— Но почему я выглядел человеком? – задал он вопрос, который мучил его и требовал ответа.

— Чтобы выжить, малыш, чтобы выжить, — вздыхая, сказал ему старый эльф. – Ты наделен многими способностями, в том числе наводить морок на людей. Ты хотел быть как все – и до поры до времени у тебя это получалось.

— И что теперь? – напряженно спросил Див, разглядывая свои руки.

— Теперь тебе предстоит вспомнить все и выполнить свое Предназначение, — объяснил эльф. – Принять на себя ответственность за свою жизнь.

— В чем же Предназначение?

— А это тебе предстоит понять самому, малыш. Но ты не беспокойся: если ты понял, Кто Ты Есть На Самом Деле, весь Мир будет помогать тебе по первой твоей просьбе. Считай, что только теперь ты по-настоящему родился…

— А моя Великая Любовь? – печально спросил Див.

— А твоя Великая Любовь еще впереди, — сообщил эльф. – В этом мире много тебе подобных. И как только ты почувствуешь, что окончательно вернулся к себе – ты найдешь себе пару и продолжишь славный, древний род Дивов.

— Но я так любил ее… — вспомнил Див.

— Благослови ее – за то, что она дала тебе возможность вернуться к себе. Пусть даже через боль. Иногда уходят – тоже из любви.

— Что мне делать сейчас? – спросил Див.

— Для начала искупайся в речке, — вздохнув, посоветовал старый эльф. – Смой с себя остатки чужой шкуры. И чужой жизни заодно.

… Никого из людей не было в эту ночь на холмах. И поэтому никто не видел дивную процессию: величественно спускающегося с холмов к реке вольного духа лесов и полей — Дива, исполненного первобытной свободы, мощи и красоты, и сонмища сопровождающих его эльфов, танцующих в великой радости и поющих древнюю песнь Возвращения к Себе.

Источник:
Возвращение к себе
ВОЗВРАЩЕНИЕ К СЕБЕ |
http://www.elfikacka3ka.ru/vozvrashhenie-k-sebe/

Возвращение к себе

В этой статье я хотела бы осветить проблему женской целостности и принятия себя со всеми своими особенностями. Почему эта самая целостность важна? Что она нам дает? И как ее вернуть?

И для ля того, чтобы узнать ответы на все эти вопросы, необходимо сначала разобраться, почему она утрачена.

У каждой из нас есть представление о том, какой должна быть Истинная Женщина.

Но многие из нас идеализируют женскую сущность, что сильно ограничивает раскрытие всех своих сторон, способностей и талантов.

При идеализации собирательный образ этой самой Истинной Женщины в упрощенном виде сводится к следующему перечню: Быть Женщиной с большой буквы = быть красивой, женственной, мудрой, прекрасной женой и матерью, быть источником любви и излучать добро и свет.

Т.е. «быть приятной во всех отношениях».

К тому и стремимся. Не понимая при этом, где же долгожданное счастье и наполненность, почему не получается полностью раскрыть свою женственность, сексуальность, красоту и почему я всё еще не фонтан любви и радости для окружающих??

А потому что у всей этой «лучистости» есть теневая сторона, о которой мы забываем. Которую нас научили подавлять и вытеснять всеми возможными способами, потому что «это нехорошо», «это некрасиво», «это стыдно» и т.д. Нас не приучили к тому, что без тьмы не бывает света, к тому, что у всего есть оборотная сторона. К тому, что

в Настоящей Женщине есть всё. И что, лишь принимая себя полностью, со всеми своими «нехорошими и неприглядными» чертами мы получаем Силу. Настоящую Женскую Силу. И тогда мы действительно становимся источником энергии для всех, кто нас окружает.

И тогда какая же она, Истинная Женщина?

По поводу положительных и традиционно желаемых женских качеств в психологии сказано достаточно много. Да, это красота, это способность давать и получать любовь, это женственность, соблазнительность, наполненность радостью и энергией и т.п. Все так. Однако в этой статье я хотела бы затронуть несколько иные аспекты женской сущности, которые остаются в тени, как «постыдные», табуированные.

То, что это проявлять нельзя, маленькая Женщина уясняет с детства, порой впитывая с молоком матери. Но оно есть. Это часть женской природы. И мы чувствуем это. И тогда приходит страх. Стах, что «если я буду такой, меня не будут любить и принимать».

Основные женские «тени»:

1. Страх проявить агрессию. Испытывать гнев. Быть Дикой

Мы боимся своей ярости. Она древняя и очень сильна. Но нам объявили, что девочке нельзя быть агрессивной . И у нас есть 2 пути.

Первый путь: продолжать подавлять свою агрессию и «быть приятной во всех отношениях» или проявлять ее везде, где нужно и не нужно, но затем винить себя, заниматься самобичеванием. (оба эти проявления говорят о неприятии своей агрессивной части)

И есть другой путь: принять это, как часть своей природы, как то, без чего невозможно защитить себя, свои границы, своих детей! Благодаря этой нашей «тени» мы можем чувствовать себя уверенно и безопасно. И передать это ощущение своим детям. Не стоит бояться превращения в агрессора- женщина, которая принимает в себе свою Ярость, получает над ней власть. Мы можем контролировать лишь то, с чем мы «дружим». Когда мы принимаем себя агрессивной — мы получаем чувство уверенности, устойчивости и безопасности, потому что знаем, что в случае опасности без стыда и зазрения совести можем показать клыки.

2. Страх раскрыть свою сексуальность

Секс всегда был темой табуированной в обществе. И даже сейчас все по-прежнему, несмотря на видимую раскрепощенность, которую можно наблюдать в телевизоре.

Нас не учили томиться от страсти, говорить о своих сексуальных желаниях, открыто испытывать наслаждение, «отключать» голову и давать волю телу.

Парадокс заключается в том, что женщины хотят раскрыть весь свой сексуальный потенциал, но в то же время испытывают страх. Мы интуитивно знаем, что истинная женская сексуальность идет рука об руку со Страстью, такой же дикой и необузданной как Ярость. А образ женщины, испытывающей первобытную страсть и вожделение, у многих из нас подсознательно ассоциируется с образом «шлюхи» .

Что делать? Сделать выбор: продолжать быть» хорошей девочкой» или начать пробовать себя в новом образе:)

3. Стах показаться «неадекватной»

О собственной неадекватности у каждой женщины свои представления, связанные с воспитанием, личным травмирующим опытом и т.д. Итак, что может стоять за понятием «неадекватность»:

страх быть странной, не такой как все, сумасшедшей;

страх выглядеть смешно и нелепо;

страх показаться глупой.

Очень важно принять это в себе и в своей личной истории. Найти свои «неадекватные» части и для начала просто посмотреть на них. Не закрывать глаза, не крутить головой и не махать руками. А просто посмотреть . И сказать громко и четко: Да. И это тоже Я. И такая бываю. И Я люблю и полностью принимаю себя.

Почему же так важно принятие этих «теней»? Потому что Женщина — это сосуд. Сосуд, который должен быть наполнен. Энергией, Любовью.

Блокируя свои стороны, качества, части себя, мы теряем целостность. Единственное, чего мы добиваемся таким способом — мы создаем дыры. Дыры в своем собственном сосуде. Мы разрушаем сами себя.

Но даже тогда мы не можем избавиться от своих теней полностью , они — часть нас. И когда мы начинаем вытеснять и игнорировать эти неприемлимые для нас стороны, мы словно замораживаем их. Но следует помнить, что на подавление и на удержание в тайне чего-либо уходит колоссальное количество сил и энергии. Этой энергии настолько много, что ее хватило бы, чтобы полностью изменить свою жизнь и достичь очень и очень многого. Более того, мы создаем огромное количество энергетических зажимов в теле, что приводит к различным болезням.

Но мы упрямо продолжаем направлять тонны энергии на подавление этих неприятных сторон, на поддержание себя «на высоте», на соответствие шаблону об идеальной, который кто-то когда-то вложил в наше сознание.

Т.е. мы «замазываем» дыры в сосуде, который все равно протекает!

Для того, чтобы наполнить Сосуд, он должен быть целым, в нем не должно

быть дыр. Только тогда оно будет наполнен до краев.

[color=ff000] Так будьте целостными и наполненными!:)[/color]

Источник:
Возвращение к себе
В этой статье я хотела бы осветить проблему женской целостности и принятия себя со всеми своими особенностями. Почему эта самая целостность важна? Что она нам дает? И как ее вернуть? И для ля
http://www.b17.ru/article/8499/

Возвращение к себе

Возвращение к себе

Участники программы чаще всего высказывают опасения, что медитация «Воссоединение» может сделать человека излишне «мягким» или «слабым». Если вы несколько месяцев или лет боретесь с болью, болезнью или стрессом, то наверняка выстроили вокруг себя воображаемые защитные стены. Чтобы пережить хотя бы один день, может потребоваться огромное усилие воли. Поэтому просто необходимо быть сильным, ведь так?

В этом утверждении есть зерно истины: чтобы справляться со страданием, требуется определенная стойкость, и осознанная медитация, безусловно, помогает в этом. Но она также помогает более умело справляться с жизненными трудностями.

У Джо на протяжении всей программы были эти опасения, и они достигли критической точки, когда мы дошли до медитации «Воссоединение». Он понимал, зачем проявлять доброту к себе и к другим, но отказывался делать это для других. Мысль о тренировке невозмутимости казалась ему особенно странной.

– Вам не кажется, что это все слишком уж мягко и пресно? – спрашивал он.

Неожиданно для себя Джо понял, что может открыто относиться ко всем, кого встречал, не пытаясь избегать или судить их на основании первоначального, поверхностного впечатления. «Иногда мне просто не нравилась чья-то одежда, – признался он. – И это, конечно, проблематично, когда работаешь в магазине, в который заходит много людей. Несколько дней я провел в подобных мыслях, пока не понял, насколько мелочным и ограниченным они меня делали. Было сложно, но постепенно, по миллиметру, я приоткрывал створки своей раковины.

Забавно, что мне потребовалось своего рода „разрешение“ на то, чтобы проявлять к людям чуть больше доброты и уважения, – вспоминает Джо. – Это разрешение как раз дал мне курс осознанной медитации. Раньше мне никогда бы не пришло в голову поучаствовать в жизни того городка, где я живу. Это было совсем на меня не похоже. Но, когда мне посоветовали это сделать, я понял, что просто необходимо это попробовать. Для меня это было важно. Теперь я не чувствую себя таким одиноким. Это помогло мне выбраться из своей скорлупы настолько, чтобы мне больше никогда не захотелось в нее вернуться».

Белинда тоже переживала по поводу этой медитации. Она боялась, что, сосредоточиваясь на себе – а затем на других, – она будет чувствовать себя еще более одиноко. Для нее изолированность была глубоким источником боли. После курса химиотерапии для лечения рака она несколько лет страдала от синдрома хронической усталости. Когда ее выписали из больницы, она несколько месяцев провела, не выходя из комнаты, куда к ней приходили сиделки. Белинда была молода, умна и до этого вела активную жизнь, поэтому сложившаяся ситуация оказалась для нее очень сложной. Она чувствовала, что страдание загнало ее в ловушку.

Польза от воссоединения с другими, пусть даже воображаемого, стала для нее настоящим откровением. В конце каждой медитации она оставалась такой же, и физически была столь же изолированна, но у нее в сознании и душе произошла настоящая трансформация. Ей вдруг стало понятно, что в прошлом зависть и ощущение того, что она была «другой», изолировали ее от окружающего мира. Однако это изменилось, когда она начала ощущать связь с другими. Ей помогала мысль о том, что все люди дышат точно так же, как она, у них такие же простые желания – быть счастливыми и избегать проблем, и они тоже страдают, а не только она. Это помогло Белинде стать более открытой и начать с большим сочувствием относиться к тем немногим людям, с которыми она поддерживала контакт. Но что еще важнее – она сама стала чувствовать себя менее одиноко.

Однажды вечером она лежала в кровати и смотрела в окно: на дома по другую сторону долины, в окнах которых горел свет. В этот момент Белинда подумала, что все люди за этими окнами дышат и проживают жизни, не так уж сильно отличающиеся от ее. Она чувствовала свое дыхание так, будто оно было в основе всего живого. Она вдруг ощутила себя частью мира, и это было совершенно новое для нее ощущение.

Источник:
Возвращение к себе
Возвращение к себе Участники программы чаще всего высказывают опасения, что медитация «Воссоединение» может сделать человека излишне «мягким» или «слабым». Если вы несколько месяцев или лет
http://med.wikireading.ru/149038

Возвращение к себе» Сидони-Габриель Колетт читать онлайн — страница 1

«Возвращение к себе» Сидони-Габриель Колетт читать онлайн — страница 1

Возвращение к себе

— Рено, взгляните-ка сюда!

Он поворачивает ко мне голову: на коленях газета, левая рука с сигаретой на отлёте, мизинец манерно оттопырен — так светские жеманницы держат сандвич…

— Умоляю, Рено! Замрите! Точь-в-точь «модный писатель» из последнего номера «Фемины»… Так вы узнали, что у меня в руке?

Он, нахмурившись, смотрит издали, как я размахиваю пожелтевшим лоскутком, узеньким — в два пальца шириной.

— Тряпица, что же ещё. Наша дряхлая «куколка» заматывала ею больной пальчик… Выбрось, дорогая, она какая-то грязная!

Насмеявшись вдоволь, я сама подхожу к мужу:

— И вовсе не грязная, Рено, просто старая. Может, вблизи узнаешь. Это погончик с рубашки Рези…

Он старается не выдать своих чувств, но я-то его знаю! Чуть заметно дёрнулись уже совсем седые усы, а молодые тёмно-тёмно-синие глаза стали почти чёрными… Как сладко мне его волнение, какое счастье, что я могу одним-единственным жестом всколыхнуть бездонную глубину его глаз. И я настойчиво продолжаю:

— Да, погончик с рубашки Рези… Вы не забыли, Рено?

Пепел его сигареты падает на ковёр.

— Зачем ты его хранишь? — спрашивает он вместо ответа.

— Не знаю, право… А вам разве неприятно?

— Очень неприятно. Тебе это прекрасно известно… Он опускает веки, как всегда, когда решается на откровенность:

— Я изо всех сил старался вырвать из сердца это воспоминание, чтобы оно не стояло между нами, ты же знаешь…

— А я не старалась, Рено!

Я чувствую, как ему больно… И бросаюсь на помощь:

— Прошу, дорогой, поймите, мне нечего скрывать, я хочу, чтобы вы знали, зачем я храню этот лоскуток, посмотрите, что ещё у меня здесь есть!

Я сажусь и кладу ящик себе на колени.

«Здесь тебе не место, любимая, в гулкой, вычищенной до блеска больнице, где всё сверкает как лёд, где в каждом кусочке отполированной поверхности отражается небо, одно только небо, ничего, кроме неба! Разве выдержит такое, родная, зыбкий с золотым отливом муар твоих глаз — в них словно раскачивается тень ветви… Да и потом, всё равно визиты запрещены! Так что забудь, отбрось эту мысль, и пусть не опускаются горько уголки твоего чудесного ротика, а верхняя короткая губка не приподнимается в тревоге, когда ты прочтёшь мои строки… Передо мной на ледяной стене висят „Правила внутреннего распорядка“, и каждая скобка в них напоминает формой твою верхнюю губку: сей предмет искусства — единственное украшение голой палаты… Оставь, любимая, оставь, говорю, своего старого мужа в леднике, именно так поступают с не слишком свежей рыбой…

Спать пока я лучше не стал. Почему — они не знают. Очень спокойный врач, такой спокойный, что мне начинает казаться, он нарочно во всём соглашается со мной, принимая за сумасшедшего, так вот он уверяет, что бессонница — явление вполне естественное. И в самом деле, чего естественней. Понятно тебе, моя соня? — а ты спишь так тихо, положишь голову на руку и спишь. Оказывается, бессонница — это вполне нормально, особенно вначале. Поглядим, что будет дальше.

Если не считать этой несущественной подробности, всё идёт хорошо. От гладких стен моей палаты, как сверкающие чешуекрылые, отскакивают медицинские термины: «процессы всасывания», «пищеварительный тракт», «толстый кишечник», «сердечная недостаточность» (подумать только, Клодина, сердечная недостаточность)…

Пиши. Видишь, какой у меня чёткий и аккуратный почерк? Я очень старался. Всего наилучшего, Анни. А тебе — ничего, кроме моих слабых объятий, — тебя мне тоже запретили…

P. S. Я уже давно не слышал о Марселе. Поинтересуйся, что там с ним. В прошлом месяце он, кажется, запутался в долгах».

Я сижу как дурочка, сгорбившись, опустив руки на колени: наверное, с такой пустой головой, с таким отсутствующим взглядом читает суженая из Пюизэ письмо своего «земляка», призванного в действующую армию… Рено там, а я здесь. Я здесь, а Рено там… Словно ходит безостановочно поршень, туда-сюда, то в Швейцарию, то в Казамену, взад-вперёд и всё вхолостую…

За моей спиной раздаётся тихий, застенчивый голосок:

— У него всё хорошо?

Я вздыхаю и оборачиваюсь:

— Да, всё хорошо, Анни, спасибо.

Она снова склоняется над пяльцами — словно цветистый шёлк натянули на баскский бубен. Её гладкие волосы черны — ни каштанового, ни синего оттенка, — чистейший, почти невероятный чёрный цвет, такой приятный для глаза. Когда видишь Анни при ярком свете, даже в голову не приходит подыскивать какие-то сравнения: её волосы не походят ни на вороново крыло, ни на свежий срез антрацита, ни на рыжевато-чёрный мех выдры… Они черны, как… как волосы Анни, и всё. Они охватывают её голову гладкой тугой шапочкой — из-за косого пробора кажется, что шапочка сдвинута на один бок. А на затылке безыскусно стянуты в конский хвост, тяжёлый и гладкий.

На свете нет существа более кроткого, более упрямого и более скромного, чем Анни. Длившееся три года увлечение и развод, давший пищу досужей болтовне местных кумушек, не сделали её ни тщеславной, ни замкнутой, ни злопамятной. Она живёт круглый год в Казамене — ой ли? Даже я, единственная её подруга, ничего об этом не знаю… Смуглая кожа её не стареет, глаза сохраняют яркую голубизну, лишь очень редко я ловлю в её взгляде запрятанную глубоко внутрь уверенность в себе, в самообладании. Осанкой она по-прежнему напоминает воспитанницу закрытой школы со скромно опущенной головой. Анни кажется пленницей в полыхающем красками саду. Она, безмолвно сидя у окна, охотно вышивает никому не нужные салфетки. Не то Евгения Гранде, не то Филомена из Ватвиля.

Я люблю попутешествовать, не покидая удобного кресла, и всегда с удовольствием слушаю рассказы о дорожных приключениях, но из вышивальщицы с опущенными ресницами мне не удалось вытянуть ни слова. Иногда она, словно очнувшись, начинала сама: «Однажды в Будапеште, это было в тот день, когда меня оскорбил кучер…» — «Что за кучер, Анни?»— «Ну кучер… самый обыкновенный… кучер как кучер… Разве я не говорила?» — «Нет. Так вы начали рассказывать, как однажды в Будапеште. » — «Что в Будапеште? Ах да, я просто хотела сказать, что там ужасные гостиницы. До чего постель неудобная, если б вы только знали!» И она снова занавешивается ресницами, словно сказала что-то непристойное.

А уж она-то повидала иные страны, чужие небеса, дома из заморского гранита — рыжие, синие, но всегда не такие, как наши, — иссушенные, шершавые, как тёрка, земли и упругие, питаемые подземными водами прерии, города — я с закрытыми глазами, по одному запаху определю, что они находятся на другом краю земли… Неужто калейдоскоп сменяющихся картин промелькнул, не оставив следа в её памяти?

Я сейчас живу у Анни, мне легко с ней — и потому, что я люблю её целомудренной дружеской любовью, и потому, что рядом с ней я свободна: могу часами молчать и думать, могу уходить и возвращаться, когда мне вздумается. Не она, а я зову её в столовую, я звоню к чаю, глажу или дразню серую кошку, за мной, а не за ней ходит как привязанный Тоби-Пёс. По сути дела, я тут хозяйка: я, удобно расположившись в кресле-качалке, мешаю угли в камине, а Анни, устроившись на краешке плетёного стула, вышивает и вышивает, словно бедная родственница. Порой меня охватывают стыд и возмущение: сидит незаметно в уголочке, взгляд отсутствующий — ей-же-ей, это уж чересчур… «Анни, третьего дня обвалился забор и упал прямо поперёк аллеи, вы не забыли?» — «Да, помню». — «Может, лучше его всё же поставить на место?» — «Да, наверное…» — «Так вы прикажете?» — «Хорошо». Я выхожу из себя:

— Дорогая моя, в конце концов, это не меня должно заботить, а вас!

Она вытягивает иглу и поднимает на меня свои восхитительные глаза:

— Меня? Но мне абсолютно всё равно.

— Да уж это точно! А вот меня беспорядок раздражает.

— Так вы и скажите садовнику.

— Какое я имею право тут распоряжаться?

— Клодина, пожалуйста, распоряжайтесь: пусть поднимают ограду, рубят лес, косят сено — я только рада буду! Я хочу забыть, что всё вокруг принадлежит мне, — вот сейчас встану и уйду навсегда, и останется от меня лишь начатое вышивание…

Она внезапно замолкает и качает головой — конский хвост бьёт её по плечам. И я занимаюсь оградой, вырубкой сухостоя, подрезкой деревьев, уборкой урожая — а как же иначе!

Вот уже почти месяц я живу в Казамене — месяц уже Рено мёрзнет высоко-высоко, в самой высокой точке Ангадины. То, что я испытываю, даже нельзя назвать тоской — я просто физически ощущаю его отсутствие, словно он был частью меня самой: рукой или ногой — и вот её ампутировали, чувство трудно определимое, сродни голоду, жажде, мигрени или усталости. Выражается оно в кратких приступах — я вдруг начисто лишаюсь аппетита, всё и вся вызывают во мне неприязнь и отвращение.

Бедный мой красавец! Он так старался скрыть от меня свою болезнь — не столь уж редкую для напряжённой парижской жизни неврастению. Ударился в тонизирующие средства, всевозможные настойки коки и пепсины, пока в один жуткий для меня день не потерял сознание… Деревенский воздух и покой, неутомительное путешествие — с этим мы уже опоздали, на сурово сжатых губах врачей застыл приговор: только санаторное лечение…

Рено не хотел ехать: «Клодина, лучше ты сама! Ты скорее меня вылечишь!» А в потемневших от ревности тёмно-тёмно-синих глазах — такое бешеное нежелание оставлять меня одну в Париже, такой страх собственника потерять своё, что мне оставалось расхохотаться и расплакаться одновременно, — так я оказалась в Казамене у Анни: не хотела, чтобы Рено переживал.

Я встаю. Надо договориться о починке повозки, написать секретарю «Дипломатического обозрения», скорняку, у которого хранятся мои меха, заплатить за квартиру в Париже, что ещё. Ещё не начала, а уже устала. Обычно всем занимался Рено. Да уж! Ни капли отваги и самоотверженности истинной подруги жизни! Напишу-ка я сначала Рено, может, это придаст мне решимости.

— Пойду писать письма, Анни. Вы никуда не уходите?

— Нет, я всё время буду тут.

И ловит покорным взглядом знак одобрения. Я целую мимоходом её блестящую гладкую голову — Анни никогда не завивает волосы, даже слегка, а пахнет от них просто чистотой. Плечо, на которое я опираюсь на мгновенье, ссутуливается… такое худенькое… нет, вовсе не к нему мне хочется прислониться! Когда же снова будет со мной тот, на ком я могу повиснуть по-кошачьи… цепко ухватившись обеими руками за его плечи? Ему приходится наклоняться, чтобы поцеловать меня, а я запрокидываю голову, словно навстречу тёплому летнему дождю, — только так мне теперь нравится целоваться…

Анни чувствует по тому, как я замерла, чмокнув её в голову, что со мной что-то происходит, и спрашивает ещё раз:

— Клодина… У Рено и вправду всё идёт нормально? Я больно прикусываю язык — это самое действенное средство против слёз.

— Да, малыш, нормально… Почерк чёткий, хорошо ест, отдыхает… Попросил меня помочь Марселю. Как будто Марсель всё ещё из пелёнок не выбрался. Деньги-то я ему, разумеется, пошлю — хотя и это, по-моему, слишком.

— Но он ведь, кажется, совсем юный?

Я даже вскрикнула от возмущения:

— Совсем юный? Как бы не так! Мы с ним ровесники.

— Я так и подумала, — ответила глазом не моргнув вежливая Анни.

Но, раз Рено не хочет, чтобы я старела, мнения остальных не значат для меня ровным счётом ничего. Главное теперь — быть всегда рядом, у него на глазах, чтобы он ни на минуту не забывал меня теперешнюю и не вспоминал свежую мордашку с раскосыми глазами, губками бантиком и бронзовыми кудрями, которая сумела снова превратить его в пылкого возлюбленного.

К его возвращению я буду во всеоружии: глаза подведу синим, щёки трону пудрой под цвет кожи, кусну раз-другой губы, чтобы стали ярче… Да о чём же это я думаю? Не о внешности надо заботиться, а о том, чтобы получше встретить его после утомительного переезда, чтоб подхватить, унести, чтобы всё вокруг него, сам воздух, которым он дышит, пропиталось мною…

И я отворачиваюсь от зеркала, где внимательный взгляд Анни ловит мои мысли…

Осень в Казамене ослепительна. Анни холодна, спокойна, почти безразлична к её пылающему костру — я не могу этого понять. Поместье стоит на покатом склоне небольшой горы, поросшей низкими дубами, не тронутыми ещё пламенем октября. В этих краях — я в них просто влюбилась — оставили свой след сильные южные ветры, но сосны голубые, как на востоке, а с вершины каменной гряды видна вдалеке сверкающая река, живая, серебристая, холодная, как рыбья чешуя.

Ограда обвалилась и перегородила дорогу, одичавший виноград потихоньку глушит глицинии, а цветы на розовых кустах уже не махровые, розы постепенно перерождаются в шиповник. От лабиринта, по-детски наивного, разбитого некогда дедушкой Анни, остались заросли клёнов, боярышника и растений, которые в Монтиньи называют «пюлен», небольшие рощицы вейгелы, модной в стародавние времена. Столетним елям жить осталось недолго, плющ сплошь увил их стволы и скоро совсем задушит… Чья-то кощунственная рука развернула сланцевую плиту — циферблат солнечных часов, они показывают полдень, хотя теперь — без четверти два.

На старых яблонях плоды такие крохотные, что ими впору украшать соломенные шляпки, зато неведомо откуда взявшая силы лоза чёрного мускатного винограда отважно взметнулась на курятник, обвила его, раздавила и, перекинувшись на ветвь вишнёвого дерева, сплошь покрыла её побегами с нарядными листьями, усиками и сизыми, как слива, начинающими осыпаться гроздьями. Дикое буйство растительности соседствует здесь с голым убожеством словно выросших из-под земли сиреневых скал — даже колючий кустарник не может развесить на них свои жёсткие, будто вырезанные из жести, листья.

Дом Анни старый, приземистый, двухэтажный, зимой в нём тепло, летом прохладно — простое, но не лишённое очарования жилище. Небольшой резной мраморный фронтон — находка воспитанного на классической литературе дедушки — всё больше трескается и покрывается плесенью, он уже совсем пожелтел, а под крыльцом в пять выщербленных ступеней поселилась жаба и рассыпает вечерами жемчуга своих любовных песен. С наступлением сумерек она выходит на охоту: ловит последних мошек, достаёт из трещин личинок. Взглянет на меня, с почтением, но весьма уверенно, потом обопрётся совсем человеческой ладошкой о стену, поднимется на задние лапки и… «ап» — слышу я, как захлопнулся её огромный рот… А когда жаба отдыхает, лишь время от времени глубокомысленно поднимая веки, вид у неё такой отрешённый, что я не решаюсь её потревожить… Анни же вообще её слишком боится, чтобы прогнать.

Позже появляется ёж — существо бестолковое и непоследовательное, то отважное, то пугливое: он громко топочет, беспорядочно, словно полуслепой, тычется в каждую дыру, без конца что-то ест — настоящий обжора, боится кошки, а чавкает, как самый последний поросёнок. Серая кошка терпеть не может ежа, однако приближаться к нему никогда не решается, а в её изумрудных глазах, едва она увидит колючее создание, зажигается злой огонёк.

Ещё позже прилетает, едва не касаясь моих волос, маленькая изящная летучая мышь. Тут Анни обычно вздрагивает, уходит в дом и зажигает свет. А я ещё остаюсь ненадолго, чтобы понаблюдать, как зверёк кружит внезапно резко меняя направление полёта и пронзительно скрипя — будто кто-то проводит ногтем по стеклу… Потом и я захожу в розовую от света гостиную и сажусь рядом с вышивающей под абажуром Анни…

— Анни, до чего мне нравится в Казамене!

— Правда? Я очень рада.

Она говорит искренне и ласково, кожа её в розовом свете кажется ещё смуглее.

— Мне здесь хорошо, как дома!

Синева её глаз чуть заметно сгущается: так она краснеет…

— …Знаете, Анни, Казамена — один из самых очаровательных и меланхоличных уголков, прибежище по-своему совершенное и столь же далёкое от сегодняшней реальности, как вон та гравюра с изображением вашего дедушки. Вы согласны со мной?

Анни в сомнении:

— Пожалуй, в детстве я любила Казамену. Верила, что в лабиринте можно затеряться навсегда и что аллея, огибающая поместье кругом, бесконечна… Но мне пришлось её разлюбить. Теперь я тут отдыхаю, и всё… просто дышу воздухом… здесь ли, в другом месте — мне всё равно…

— Невероятно! — Я недоверчиво покачала головой. — Я бы ни за что не отдала такое чудо. Если бы Казамена была моей…

Источник:
Возвращение к себе» Сидони-Габриель Колетт читать онлайн — страница 1
Здесь вы можете читать онлайн книгу «Возвращение к себе» автора Сидони-Габриель Колетт читать онлайн — страница 1 и решить стоит ли ее покупать
http://knizhnik.org/sidoni-gabriel-kolett/vozvraschenie-k-sebe/1

COMMENTS